Новости

Сегодня театр превратился в межгалактический вавилон, где сосуществуют, не замечая друг друга, космический "гуманоид" владимир мирзоев, томный, вечно меняющий форму и цвет "венерианец" роман виктюк, холодный, военизированный "марсианин" петер штайн и "астероид" собственного имени валерий фокин. Они ставят спектакли так, будто изобретают новейшие материалы и технологии.

На этом фоне спектакль леонида хейфеца "мы начинаем новую жизнь, или полонез огинского" по пьесе николая коляды, поставленный в театре им. Станиславского, кажется деревянным домиком, зажатым небоскребами, затерянным миром, где обыкновенные, невзрачные

люди едят, пьют, носят свои пиджаки, плачут, говорят ничего не значащие слова и думают о счастье и несчастье попеременно. Хейфец поставил не просто так называемую "современную драматургию", а своеобразное воспоминание о том, что было современной драматургией десять лет назад, воспоминание об утлой, обыкновенной жизни и вернул зрителей в давно покинутые места, на пустырь "родного пепелища".

Пьеса коляды очевидно вторична, в ней все - набор расхожих и уже устаревших знаков: и коммунальная квартира, и ее опустившиеся обитатели, и героиня, приехавшая из америки в дом, некогда принадлежавший ее высокопоставленным родителям, и мальчик, играющий в подземном переходе на скрипке, и мания преследования органами безопасности, и реминисценции из чеховского "вишневого сада". Каждый сюжетный и образный поворот "полонеза" знаком, как дом детских воспоминаний для героини тани. Хейфец словно вернулся много лет спустя на старую квартиру - нет людей, что жили здесь, вынесена мебель, видны светлые пятна от картин на стенах, осталось только место, где эта жизнь была.

Декорации юрия гальперина вторят гулкой пустоте - уходящая в темноту стена с рядом дверей, выключатели, проводка, какая-то труба. Гальперин выкристаллизовывает из мусора быта только сухую и строгую планировку коммунальной квартиры, хейфец рассказывает историю "полонеза", как володинские "пять вечеров". И если в спектакле сергея женовача "пять вечеров" легко сменяли друг друга под спотыкающиеся, но продвигающиеся вперед гаммы, то хейфец нанизывает приходы и уходы персонажей на постоянно повторяющуюся, тоскливую мелодию полонеза.

Хейфец протягивает сквозь спектакль время - длинное, как коммунальный коридор. Персонажи то появляются, то исчезают, открываются и закрываются двери, и сцена то наполняется ссорами и словами, то совсем пустеет. В этой пустоте слышно, как тянутся дни и недели, - так бесшумно сыплется песок в песочных часах. Герои не несут почти никакой нагрузки, события, которые с ними происходят, незначимы - важно то, что на месте разрушенной жизни прорастает другая - не такая красивая, не такая романтическая, но трогательно щемящая в своей обыденности.

Кажется, что хейфец специально воссоздает лирику коммунальных сквозняков, он оглядывается назад и ищет моральную и эмоциональную поддержку в прошлом. Он снова и снова входит в дом тани, видит неплохих, не всегда отзывчивых, но добрых людей, вновь переживает их драмы, переломанные жизни и мечтает вместе с ними о лучшем. Но, как сыгранный сотни раз полонез огиньского, этот заевший мотив полузабытой жизни превращается в мучительную пытку, и дверь гальперинской квартиры захлопывается, и выхода оттуда нет - ни для героев, ни для режиссера.

И вдруг становится ясно, что это не хейфец вызывает в памяти лирические воспоминания - прошлое настигает нас и затягивает в капкан. Это прошлое навязывает одно и то же, заставляя ходить по одному и тому же кругу.

Время становится обаятельным и желанным в тот момент, когда оно отпускает нас. Или когда мы изживаем его. Нежной легкости "пяти вечеров" из "полонеза огинского" не вышло, но за этим спектаклем и за этим временем стоит та безжалостная наука, которая бывает важнее задушевных и наивных заклинаний о начале новой жизни.